Бородин

Конец лета в Китае холоднее, чем представлял себе Бородин. 

Корабль не спеша подплывает к причалу. Ему снилось, что он ехал поездом — фантазия?

Многолюдно. Беспокойно на душе. Сколько людей, сколько людей, думает Бородин, но с окружающими размышлениями не делится. Жалеет, что привез с собой жену и детей, думает, как бы их поскорее доставить домой.

Хочется понять, чем К. отличается от других городов современного Китая. Здесь не так сильно заметно присутствие иностранцев, потому что есть только одна общая концессия англичан и французов. Сунь Ятсен выбрал удобное место для формирования националистического движения, в этом ему не откажешь. Издалека город похож на огромный рынок, а ведь уже близится вечер, значит, торговля ведется круглые сутки. Но откуда фонари? Неужели здесь проведено электричество? Раньше это делали только иностранцы из желания казаться богатыми.

Погруженный в размышления, он не сразу замечает на причале худощавого низкорослого человека в очках. Тот кричит по-русски — на гораздо более убедительном русском, чем у самого Бородина. Это и привлекает внимание. Бородин дожидается, когда можно будет сойти на берег, но не может отвести взгляд от играющей с лучами закатного солнца воды. Это грязная, мутная, вода. Густая жидкость, под которой скрывается тайный враждебный мир. Бородина успокаивает шум воды. Но вот он весь холодеет, а тело пробивает дрожь: ему ясно видится мертвец, бьющийся разбитой головой о борт корабля. Хочется позвать на помощь, самому прыгнуть и спасти человека, но он не смеет сойти с места, понимая, что это всего лишь злые шутки больного воображения. “Однако он похож на русского моряка. Как бы моя внешность сама по себе не оказалась дурным знаком”.

Наваждение. Бородин мотает головой, не с первой попытки проглатывает голодную слюну и поднимает взгляд. 

Вот он видит перед собой размахивающего руками маленького человека. Последние лучи солнца мешают разглядеть мужчину, приходится щуриться и прикрываться ладонью. Надо дать время глазам привыкнуть к бессмысленному сопротивлению.

Бородин видит лицо этого человека теперь совершенно отчетливо: угольные скулы погибшего при пожаре, покрытая ожогами голова, стекла от очков отражают черным свет солнца и не дают заглянуть внутрь пустых глазниц, улыбка до ушей, когда углы рта рассечены по множеству направлений, и каждое движение сухих мышц будто приоткрывает жуткий, страшный, но по-своему прекрасный цветок. Но сильнее остального пугают зубы. Этот рот густо усеян острыми акульими зубами. Челюсти уже не могут сомкнуться, но человек это понимает — он лишь сильнее расплывается в ужасающей улыбке, добавляя к ней крик птицы, пронзительный, освобождающий от дурных помыслов.

Бородин внимательно смотрит под ноги — боится свалиться в эту теперь уже совершенно точно жаждущую заполучить в мертвые объятья воду. Пожимает руку молодому человеку. Он теперь не кажется тем призраком, что привиделся с палубы. Напротив, интеллигентный, ухоженный юноша. Совсем молодой. Или так его подточила местная болезнь? По сравнению с высоким, крепким Бородиным, новый знакомый кажется совсем миниатюрным. Нет, этот человек несомненно болен. Туберкулез? Интересно, какими глазами смотрит на мир существо, знающее, что оно обречено умереть раньше других, но позже, чем хотела бы природа?

Приходится отгонять злые мысли. Бородин пожимает протянутую ему руку и улыбается, пытается пошутить, но вспоминает, что не знает имени собеседника.

—  Цюй Цюбо, — отвечает маленький человек. 

Бородин впечатлен тем, как хорошо Цюй разговаривает по-русски.

—  Вы жили в России? — спрашивает он больше для того, чтобы еще раз послушать как лихо этот китаец обращается с русским языком, чем из любопытства.

Цюй улыбается.

—  Да, некоторое время. Свобода и равенство!

Бородин смеется.

—  Равенство — это когда каждый имеет возможность создавать, но не когда каждый создает одно и то же. Моя жена и дети еще на корабле. Распорядитесь, чтобы их поскорее разместили. А вы что? Вы заняты? Я хочу осмотреть город. Вы покажете мне город?

Исполин величественно плывет по суетливым улицам незнакомого города. Его маленький поводырь ловко снует между смешными людьми в поисках подходящего места, где можно было бы досыта накормить большого иностранного гостя. Цюй понимает, что сейчас история зависит во многом не от партии даже, но от этого большого человека, больше, чем связного. Наместника.

Бородин разглядывает улицы. Электричество действительно провели везде, где только можно. Но население небогатое, это видно сразу: очень много нищих и просящих милостыню, очень много раскрашенных женщин, что-то смешно лопочущих на своем варварском языке. Какая ирония! Ведь варвар здесь только один — он сам, думает Бородин. И Маринг. И Войтинский. Войтинский, Войтинский…

Улицу пересекают два белогвардейца в форме. Бородин останавливается и замирает в удивлении, набирает полную грудь воздуха как будто для возмущения, но в то же мгновение восстанавливает власть над собственными эмоциями и лишь издает добродушный смешок. 

Цюй не понимает реакцию заграничного гостя:

—  Ваши знакомые?

Бородин качает головой:

—  Нет. Да. Когда-то жили рядом.

Цюй улыбается, но это гадкая, издевательская улыбка.

—  Может быть, мне их догнать?

—  Нет, благодарю, не стоит. Мы дурно разошлись — я им должен мешок соли. С тех пор дружим против.

Цюй изображает понимание, кивает тонким подбородком, поджав девичьи губы.

Исполин продолжает шествие. Ему на глаза попадается река, вдоль которой выстроены не лодки, а что-то вроде плотов из трех досок. На них живут люди, семьями. Плоты покачиваются на волнах. Дети поднимают свои маленькие головки на тощих шеях и смотрят на чужого человека во все глаза, никто не говорит ни слова. Враждебность? Любопытство? Хуже: безразличие.

Семью Бородина поселили в просторный трехэтажный дом в богатом районе, где также жила семья молодого военного Чан Кайши, изливавшего сахарную симпатию советскому правительству. Суета города здесь угасала. Бородин сидел один в своем новом кабинете, стараясь продумать завтрашние встречи с местными представителями Гоминьдана и КПК. Он получил установки ИККИ и Коминтерна, он заучил их наизусть, и он ясно понимал, как каждая из инструкций ошибочна. Невозможно управлять народом дистанционно, если ты третья сила. Невозможно делать это на месте, если народ забыл, что такое железный кулак порядка. Придерживаться позиции других советников? Да всех рано или поздно переубивают. Или того хуже — дождутся, пришлют Мифа со своими верными красному хаосу безграмотными шакалами.

О чем бы ни думал Бородин, из головы не выходило имя его нового переводчика и секретаря.

—  Цюй. Цюй. Цюй, — тихо повторял Бородин в забвении.

В комнате внезапно загорается свет. В дверях стоит Цюй Цюбо с хитрой, но как будто благожелательной улыбкой.

—  Вам страшно? Оставить свет включенным?

Бородин задерживает взгляд на глазах маленького китайского дьявола.Страхов, неожиданно вспоминает он. Коминтерн завербовал этого человека и дал ему русское имя — Страхов. Он ведь это знал!

Первого декабря Сунь Ятсен выступил с докладом, который Бородин позже переслал своим связным в Коминтерне. Все шло по инструкции. Формирование единого антиимпериалистического фронта получило одобрение в рядах Гоминьдана и КПК. Коммунисты должны были войти в Гоминьдан. Ячейки на месте формировались совместные. Роптание среди коммунистов возрастало с каждым днем, но Бородин нашел способ избежать конфликта. Ему давно хотелось устранить Маринга из числа советников, и он сделал это весьма элегантно — вынудил его высказать китайцам то, что на самом деле думает вождь: кто платит, тот и заказывает музыку. Китайцы смирились, Маринга выслали, Войтинский был не против.

Большую часть времени Бородин отвечал на письма. От партийной работы удалился максимально — не верил, что эти люди этими силами могут чего-то добиться. Но признать это значило заказать себе смерть, поэтому Бородин терпеливо ждал, ведя переписку со всеми, кто изъявлял желание поговорить, пожаловаться или поделиться идеями.

В один из пасмурных зимних дней его пригласили в резиденцию Сунь Ятсена. Бородина это удивило. Он прекрасно понимал, что сумел сразу произвести хорошее впечатление на него и его окружение, и что по сравнению с другими советниками его позиции здесь были необычайно прочными. Однако Сунь Ятсен умирал, это ни для кого не было секретом. Это был мягкий, смирившийся со своим положением человек. Он обладал амбициями в известном ограниченном смысле, и чем сильнее старел телом, тем больше страдал волей. Нет, этому человеку не под силу вести революцию дальше. Галантный герой ушедшей эпохи.

Настоящая задача Бородина заключалась в том, что определить преемника. Нужно было найти замену вождю сейчас, чтобы воспитать его лояльным Москве. Сейчас они все лояльны, потому что Бородин лично управляет поступлением денег и оружия. Но когда дело дойдет до военного столкновения, все будет тщетно — симпатии окажутся на стороне националистов и только их, и тогда проиграет тот, кто не успеет вовремя отмыться от СССР.

Размышляя над этим, Бородин сидел в просторном зале приемной доктора Сунь Ятсена. Частая перемена погоды измотала обычно крепкого здоровьем советника. Он был в нетерпении и пару раз недвусмысленно намекнул на свою занятость прислуге. Наконец, послышались шаги доктора. Бородин распрямился, пригладил волосы и сел в свою излюбленную позу, как он считал, производящую наиболее благоприятное впечатление на собеседника.

Комната заполняется запахом тлеющей старости: ноздри забивает пот нестиранного белья, гнили и нечистот, становится душно, легкие жадно глотают воздух и не могут насытиться. Бородин чувствует, что покрывается потом, а лицо его краснеет. Сунь Ятсен незаметно проникает в комнату в просторной белой одежде, название которой Бородин так и не смог запомнить. Теперь он движется совершенно бесшумно, маленькими шажками приближается к креслу напротив собеседника, однако это слишком близко, чтобы терпеть сквозящий с кладбища ветер, и Бородин вжимается в спинку — как можно дальше, втайне боясь прикоснуться к прокаженному существу.

Где переводчик? Где этот чертов Цюй? Где Страхов? Доктор поднимает правую руку — побуждает оставить мысли в голове в порядке, заморозить их, выслушать последние слова вождя, от которого вскоре ничего уже не будет зависеть. Доктор Сунь Ятсен говорит, но это не китайский язык. Бородин не понимает ни слова. Вслушивается в эти непонятные звуки, невольно наклоняется поближе, еще ближе, совсем близко. Вот он уже чувствует запах гниющих зубов, зловоние язвы, дыхание самой смерти. Что говорит этот человек? Он выжил из ума? Бородин закрывает глаза, задерживает дыхание, внимательно распределяет поток слов на кажущиеся знакомыми звуки.

Однако это уже не речь, а змеиное шипение. В панике Бородин отталкивается от пола назад, падает, волосы растрепаны, в глазах животный ужас. Бородин понимает трагедию случившегося, готов смириться с этой причудой судьбы.

Доктор Сунь Ятсен шипит и извивается — его мгновение назад казавшееся дряхлым тело пульсирует в древнем языческом ритме. Бородин пытается отползти подальше, но упирается спиной в стену. Доктор возвышается над ним, он извивается как змея, его шипение вытеснило все звуки из безрадостного мира оплакивавшего себя старца. Голова заваливается назад — тело сдалось? — но шипение становится только громче. Бородин не может поверить глазам: голова, как детская игрушка, раскрывается по линии рта, а когда с протяжным скрипом соединяется вновь — это уже пасть змеи, открытая для нападения. Хочется кричать. Защищаться. Но тело снова не слушается.

Краем глаза Бородин замечает сидящую в углу матушку. Она выглядит как всегда подчеркнуто элегантно в этом красном платье, она держит кубок с такой грацией и достоинством, как ни одна другая женщина. Он просит помочь, просит спасти, отвести наваждение, но слова не слетают с языка. Она не смеется, не улыбается. Ее пустые глазницы даже не смотрят в  его сторону. Ее оголенный серый череп скрежещет зубами. Сквозняк продувает гнилостный воздух через отверстия на месте глазниц, через щели в зубах.

Змеиная пасть смотрит на Бородина, язык пляшет в яростном танце, шея раздувается. Внезапно он осознает, что бояться нечего. Доктор отходит на два шага назад, неуклюже, жалко падает на спину, и вот уже голова живет собственной жизнью. Ее больше не интересует Бородин — ее еда прямо перед глазами. Она жрет ноги доктора Сунь Ятсена, медленно заглатывает его туловище, руки, давится, не может проглотить свое собственное тело.

Матушки с ним больше нет. Она приходит и уходит когда ей угодно.

Бородин поднимается на ноги, отряхивает костюм, приводит себя в порядок перед зеркалом и выходит из дома, простившись по-русски со слугами на первом этаже. Теперь они уже вполне осознают необходимость принятия решения в ближайшее время. Но сначала — Войтинский.

Войтинский, недовольный грубым ночным визитом Бородина, сидел в кресле, укутавшись в плед, пил какой-то горький очищающий организм чай и с неприкрытым раздражением всматривался в гостя, где-то по пути из дома растерявшего все свое очарование. Войтинский ненавидел Бородина. Он был мягким, интеллигентным человеком, и все же усатый великан был ему неприятен. Втайне он завидовал ему, его заслугам. Бородин лично знал Ленина, лично участвовал в революции и зарождении партии. Он вербовал для Коминтерна лучших агентов, он вел деятельность во всех перспективных и “полезных” делу странах. Он жил в России так мало, что забыл русский язык, а его жену и детей зовут на американский манер. Что за имя такое — Фред? Федя, черт возьми, Федя!

Но сильнее всего Войтинского раздражало то, какое впечатление Бородин производил на окружающих. Это был человек невероятного магнетизма, он очаровывал простыми словами. Китайцы боготворили этого посла Москвы. И Москва понимала это. Фаворитом Москвы был Бородин, не Войтинский. С помощью него удалось устранить Маринга, но как убрать второго заговорщика? Бессонные ночи он проводил в попытках составить игру так, чтобы убрать из нее конкурента.

И вот сейчас он явился среди ночи. Вероятно, переговоры прошли не так легко, как у него это обычно получается. Сейчас попросится обратно! Или помощи? Зачем ему моя помощь, здесь его партию уже разыграли. Ему хочется домой, увезти детей и семью. Сейчас, потому что промедление малейшее — и вот он уже враг. Враг сразу всем на этой земле.

Бородин читал эти мысли в глазах Войтинского, но не злился на человека, которого действительно считал своим другом. Но также и глупцом. Много раз он говорил себе в беседах с сослуживцем, если так можно сказать, что только наивный и добрый человек живет исключительно настоящим. Мудрый же обременен необходимостью вглядываться в будущее. Поэтому  Войтинскому прощались его истерики, оскорбления и издевки. Мы здесь ради общего дела, убеждал себя Бородин.

В тот вечер они так и не смогли ни о чем договориться. Сговорились встретиться на следующий день в ресторане “Три волхва”. Бородин ушел из дома Войтинского, испытывая облегчение и вновь обретя душевное спокойствие. Войтинский отправился спать в смятении и ярости.

Войтинский теперь в хорошем расположении духа. Он рассказывает историю о своей прислуге:

—  Маленький такой, щуплый, с огромной челюстью, но прекрасными глазами, аккуратная прическа. Китайцы могут казаться галантными, если постараются, вы не находите? Так вот он приходит ко мне и спрашивает разрешения говорить открыто. Говорите, отвечаю ему, а сам корю себя. Что у меня, дел мало? Выслушивать еще этого босяка. Он осторожно садится на табурет, мнет свою шляпу и говорит, что хочет обрести личную свободу. Вот так и сказал. Отлично, говорю, можно это устроить, если нет такого закона в Китае, запрещающего — а что, спрашиваю, вы вкладываете в эти слова? Вы с какой целью вообще явились? Хочу, говорит, еще скотину. Только я-то тут при каких делах? А он отвечает, что закона такого нет, а который есть относится лишь к тем, кто действительно женат, а про сожителей ничего не сказано. Как, спрашиваю, сожителей? Жена она тебе или нет? Вроде, жена. Дети уже есть, три мальчика. Есть наверное и девочки, но вы же знаете их — традиции. Он начал рассказывать как животных резали, пили, веселились, родню позвали. А потом жена и умерла. Он горевал, нашел похожую в деревне и позвал к себе жить. Она и согласилась. Никто подвоха не заметил. Тут я смотрю на него и свирепею. Хватит, говорю, ахинею нести, пшел прочь! И прогоняю его, гоню! 

Бородин со всей ответственностью принял этот рассказ, но надолго в памяти не оставил. Поняв, что лишь смутил собеседника, Войтинский откинулся к спинке стула, постучал по столу костяшками пальцев и бросил слова, словно игральные кости.

—  Пришли новые указания. Я уезжаю совсем скоро. Старик скоро погибнет, нужно найти замену. Замену ищешь ты, но выбрать, на кого сделать ставку, должен я.

Бородин разгладил свои усы.

—  Ты слышишь меня, Михаил Маркович? Может, посоветуешь что?

Бородин тяжело вздохнул и осмотрелся по сторонам. Беседовать с этим человеком более совершенно не хотелось. Но и уйти просто так нельзя. Он наклонился поближе к Войтинскому, навис над ним, заставил его прижаться к стулу и почувствовать себя маленьким человеком, безоружным Давидом перед несокрушимым Голиафом.

Затем вмиг потух и шумно сел на место. Разгладив усы, медленно заговорил, голосом выделяя важные мысли:

—  А что можете предложить вы?

Войтинский уже не смотрел на Бородина. Этот мужчина надорвался внутри и боялся себя. Он заговорил совсем тихо, казалось, что голос больше ему не принадлежит, что через него сообщает что-то постороннее, вот-вот готовое покинуть использованное тело безжизненного существа.

— Власть снова захватят военные клики, нравится нам это или нет. Это люди толпы, а управляет толпой стихия. Это необразованное стадо. Они совсем не такие, как мы. Ты спрашивал их про крестьян? В наших установках четко говорится: рассмотреть возможность продолжения революции на местах, подключив крестьянское население. Но у них нет крестьян. Нет бедных, нет зажиточных. У них нет и помещиков. Я попросил составить как они видят мир в деревне, а получил какой-то сказочный рассказ. Проблема не в правительстве. Проблема не в империалистических силах. Их крестьяне живут бок о бок с помещиком, они друг от друга зависят слишком сильно и никогда не откажутся от этой связи.  Им мешают военные царьки с одной стороны, и пришлый сброд с другой. Какие проблемы перед ними стоят? Они хотят объединения, но сделать это можно только путем войны — и мы должны избегать ее, чтобы сдержать Японию. Ты понимаешь это не хуже меня: какие бы действия мы ни совершали, какие бы решения ни принимали, что это окажется в конечном счете фатальным проступком. Мы не творим историю. Мы лишь извращаем ее своим присутствием, и чудо невероятное, что никто не замечает пагубное воздействие самого существования тебя и меня. Почему не замечают? Потому что не мы это начали. Мы лишь совершили обман, но идею лжи заложили в наши головы другие. Возможно, сам Бог. Но где он, Бог? Разве Бог мог бы обратить свой взгляд на эти земли? Если Бог и есть, то, выходит, ему слишком сложно разглядеть китайцев из-за постоянной непогоды.

Бородин пропустил эти слова мимо ушей и повторил вопрос:

—  Что можете предложить вы?

Войтинский весь сжался, в одно мгновение постарел и ссутулился. Теперь его голос невозможно было различить на фоне лающей китайской речи. Бородин напряг слух, и все равно ему казалось, что смысл слов он додумывает сам. Глаза Войтинского заплясали, как у безумца в припадке, он стал тяжело дышать, но перед тем как упасть без чувств — схватил за руку Бородина. Тот почувствовал легкое жжение в ладони, которое медленно, приятно растеклось по телу.