Бо Ра и сказки деда о войне

[Неразборчиво]

Эти письма не будут отправлены тебе, но я надеюсь, что рано или поздно они найдут тебя и ты сможешь распорядиться ими должным образом.

Другие солдаты и офицеры по-прежнему отправляют весточки домой. Кто-то рассказал им, что женевская конвенция гарантирует неприкосновенность переписки. Допускаю, что любовная лирика в самом деле мало интересует квантунскую армию. Однако содержание записей моих наблюдений не сумеет покинуть стены крепости отнюдь не из-за врага снаружи, но по причине назревающей опасности среди нас.

Прошу прощения за то, что так резко оборвалась наша переписка летом. Конечно, я не прав — не переписка, а тщетные попытки отправить хоть какую-нибудь весточку домой. Если же мои послания действительно доходили до адресата, то позволь выразить сожаление за период молчания; на то были причины.

Подступают зимние холода. У квантунской армии снова заканчивается провизия и их обстрелы вновь не несут цели поразить врага, а лишь напомнить о своем присутствии. И все же командование считает, что мы несем значимые потери — на основании регулярной переписи. Офицерский состав не может найти согласия, точно как и командование — оно самоизолировались с наступлением ноября. Я и еще несколько офицеров стали их единственным контактом с внешним миром.

Всего нас четверо: двое офицеров отвечают за провизию, один — внутренняя полиция, я — связной между командованием и разведкой. Четыре раза в неделю я докладываю Кондратенко в присутствии остальных офицеров о попытках наступления врага, подкреплении и передвижениях на их стороне. Кузнецов докладывает о результатах переписи и передает последние слухи среди пленных крепости. 

Мы так и не смогли найти с Кузнецовым общий язык, и у меня нет никаких доказательств тому, и все же я убежден, что его выступления носят исключительно показательный характер — истинные результаты его работы обсуждаются другим составом.

Я пишу, что у меня нет никаких доказательств, потому что то, о чем я расскажу далее, невозможно по замыслу Божьему. 

Если мои письма все же доходили до тебя, то ты наверняка помнишь о двух самых больших проблемах заточения в крепости в условиях осады. Первая — это дезертиры, перебежчики. Я бы хотел сказать, что Бог карает каждого из них, однако это не так. Их карает преимущественно нищее местное население, обирая до нитки и обменивая после квантунской армии. Если же перебежчикам удается самим добежать до японцев, то им гарантируется исполнение постановлений женевской конвенции. Я сам видел эти фотографии: казачий полк в традиционных японских нарядах в стране квантунской армии. Японская пропаганда немало преуспела, распространяя эту информацию, однако сама же попалась на лжи.

Во-первых, китайское население сильнее всех нас страдает от дьявольской жестокости квантунской армии. Китайцы для них что-то вроде не до конца очеловеченных животных, даже не рабов. Они дрессируют их отлавливать беглецов, проявляют чрезмерную жестокость, действуют убеждением через силу и тем самым лишь сильнее настраивают против себя.

Во-вторых, фотокарточки счастливого казачьего полка — это подделка. По поручению генерала Кондратенко, мы (вместе с другими офицерами разведки) склонили на свою сторону несколько китайцев, чтобы те провели нас тайными тропами к лагерю противника. То, что мы увидели, вызвало гнев и ярость среди командования: пленные русские солдаты, как туши животных привязанные к деревянным крестам, лишенные кожи с головы до пят — истошно вопящие, скулящие, захлебывающиеся куски сочащегося кровью мяса.

Мы спросили китайцев объяснить увиденное зверство. Один из них рассказал, что пытка снятием кожи пришла из Монголии. Там умели снимать кожу с человека так, чтобы на протяжении всей пытки — которая могла занимать несколько дней! — он бы оставался в живых и способен на связную речь. Однако, по их словам, японцы не способны воспроизвести эту пытку, поскольку всех их пленные умирают в течение суток.

Я спросил, как давно они практикуют такое. Китаец сказал, что с апреля. Мы не смогли вспомнить значимых событий апреля по части подкрепления со стороны квантунской армии и решили проверить по возвращении.

Молва о ложной праведности японцев быстро распространилась по крепости. Кондратенко ожидал, что это позволит пресечь дезертирство с нашей стороны, но прогноз сбылся лишь отчасти. Солдаты действительно стали бояться покидать стены укрепления, однако воевать они тоже не стремились. Чтобы уклоняться от обязанностей, им нужно было числиться мертвыми или пропавшими без вести, либо получившими несовместимые со службой ранения. Так или иначе, они должны были быть учтены переписью. Численность должна была возрасти.

Но она стремительно сокращалась.

Кондратенко пребывал в смятении. Кузнецову было поручено разобраться в происходящем, привлекая любые ресурсы — и он привлек меня к выполнению казавшейся неразрешимой задачи.

Кузнецов производил впечатления человека, скажем, страшно недовольного своей работой. 

В тот день я встретил его за перекладыванием трупов. Убитых японских солдат мы давно перестали выдавать врагу, но и просто так бросить их не могли, поэтому их тоже отпевал батюшка.

Кузнецов был озадачен проблемой, в которой ему было поручено разобраться. И без разговоров с ним было ясно, что он считает приказы если не бессмысленными, то какими-то богохульными, юродивыми.

Он показал на лежавший перед ним труп:

  • Сайга, кто перед вами лежит?

В форме российской армии лежал мертвец. Лицо было обезображено попаданием пули и как будто сожжено.

  • Наш солдат?

Кузнецов присел, расстегнул рубаху на теле солдата.

  • Где крест?

Увидев, что это заявление не оказало на меня никакого эффекта, он продолжил:

  • Допустим, что крест он потерял. Вы можете сказать, что это мордва, но я проверил списки — не осталось у нас больше мордвы. И все же — нехристь.

С этими словами он принялся снимать рубаху с мертвого солдата, обнажая диковинные татуировки. Тело убитого было покрыто мелкими письменами на непонятном мне языке.

  • Это японский язык? — спросил я.

Кузнецов пожал плечами:

  • Я хуй знает? Разве это важно? 
  • Это мог быть китаец, который хотел пробраться в крепость ради еды.
  • Так мы бы его пустили. Маньчжурия — наша, а китаец — наш друг.

Мне нечего было ответить.

  • Сайга, ничего больше не привлекает ваше внимание? Смотрите внимательно: вот еще труп — снесло голову, и вот мертвец — без головы, и вот покойник — и тому разворотило морду. 
  • Я ничего не понимаю.
  • А погуляйте здесь подольше — у покойников нет ног, рук, брюха, от кого-то остались только ступни, а у кого-то только их и нет! 
  • Я ничего не понимаю.

Кузнецов стоял посреди наваленных друг на друга мертвых тел русских и японских солдат. Он развел руки, улыбнулся и засмеялся:

  • Мы час обстреливали друг друга! Час, Сайга! У меня сорок семь покойников! Сорок семь тел за час, при том что японцы сегодня даже не пытались взять нас штурмом! 

Не знаю, что меня смутило тогда сильнее. Характер Кузнецова или тот факт, что мне было страшно воспринимать его слова всерьез. Но что я запомнил очень хорошо, так это чувство где-то внутри, будто я “смотрю, но не вижу”. Разглядываю картину, за которой скрывается что-то, что мои глаза не в состоянии уловить.

  • Ладно, это моя проблема — целиком и полностью. 

Какие заботы терзали Кузнецова — для меня остается загадкой и по сей день. Мы вместе пережили события, о которых мне неловко писать, события, возможно, навсегда перевернувшие мое представление о жизни и смерти. И наблюдая за тем, как они сказались на мне, мне вдвойне удивительно осознавать, что они не оказали никакого воздействия на Кузнецова.

[несколько страниц пропущено]

Их становится больше с каждым днем. Командование отказывается признавать в них проблему, а Кузнецов послушно следует указаниям хозяев. И все же в частной беседе неоднократно он поднимал этот вопрос. Кузнецов отрицает мистицизм в действиях этих людей — он утверждает, что они просто уклоняются от воинской обязанности, я же настаиваю на том, что корень проблемы лежит гораздо глубже.

Неизвестно, где солдаты впервые раздобыли эту статую. Сейчас уже невозможно установить первоисточник, поскольку произведено их великое множество — и солдаты оберегают их как свои жизни. Это небольшая деревянная фигурка сантиметров двадцать высотой, женщина, в азиатской одежде. Одна ладонь смотрит на человека.

Вот что пишут об этих статуях в донесениях:

“Деревянные статуи богини с отрубленной головой установлены в жилых помещениях крепости. Многие российские солдаты, преимущественно бывшие моряки, образовали небольшой культ поклонения неизвестной богине. По мнению этих сектантов, бережное обращение с реликвией, соблюдение специальных обрядов и правил поведения, даруют не беспокойство, а умиротворение и приближают единение с метафизической сущностью, которая установит в мире божественное равновесие и остановит войны. Последователи культа стараются избегать вооруженных столкновений с противником и отказываются принимать участие в обсуждении сдачи крепости”.

Кузнецов изъял этот документ из доклада Кондратенко и Стесселю, однако я сохранил оригинал.

Кузнецов переживает относительно упомянутого “беспокойства” — буйства, как по мне, фанатичного. Мы не так сильно страдаем от недостатка провизии, что люди начали сходить с ума. Японские наступления, как правило, тщетные и мы больше не несем значительных потерь. Мы могли бы допустить, что долгая самоизоляция повлияла на рассудок солдат, но ведь большая их часть — моряки. Именно моряки наиболее подвержены этим истерикам.

[страница пропущена]

Вчера квантунская армия получила подкрепление. Четыре десятка солдат, все одеты с иголочки. Сопровождали, по всей видимости, важного человека, но я не смог его рассмотреть. Наступают сильные холода. Бог даст, они все замерзнут насмерть.

[несколько абзацев залито чернилами]

Вот что не дает Кузнецову покоя: все “фанатики”, которых мы допрашивали, как будто блаженные — они отрицают насилие, войну, воинскую повинность. Это безвольные биологические организмы, которые смиренно осуждают солдат вокруг, и все же совершенно неспособны выступить против. Кузнецов расстрелял трех по решению Стесселя — пошумели, разошлись.

Но есть буйные. Мы не встречали их среди юродивых. Ни я, ни Кузнецов не видели их своими глазами. Читали донесения: там пьяная драка, там повздорили, тут жалоба, там был свидетелем. Но допросить буйного нет возможности.

Завтра мы планируем снова изъять деревянные статуи. Бог даст, моряки образумятся. Я опасаюсь, что Стессель их всех со свету сживет.