Бо Ра движется навстречу счастью

Картонные декорации чужой жизни: она в пышном платье кислотных оттенков сбегает со свадьбы, растерянный жених неуклюже взмахивает рукой, разевает рассеянно рот, но не произносит ни звука. В ушах отбивает ритм музыка композитора, которого она никогда не видела, она шлепает губами под слова песни, с автором которой никогда не встречалась. “Сегодня у меня сорок одна секунда твоего внимания”, — думает она и выполняет команды, снова и снова, снова взбирается по лестнице и снова спускается вниз, снова шлепает губами, старается не смотреть на жениха. Ноги уже болят, но ради сорок одной секунды его времени можно и постараться, можно и приложить усилия, можно и выложиться по-максимуму, хотя просто лечь было бы так просто и так достойно его, ее, их всех, и сэкономило бы кучу времени.

Стоп, снято.

Весна, лето, осень, зима, снова весна — камеры меняют героинь как если бы обладали ими, впрочем, так оно и было. Режиссер командует, и все же живет не дольше назойливого комара. Свое дело сделает и покинет их жизнь, уступит место новому, более крикливому, более сварливому, но бывало и хуже, бывали и учителя в музыкальных школах, встречались и менеджеры на кастингах, случалось всякое. Кто прошлое помянет, тому в будущее дверь закрыта — так говорит он, она должна его слушать, слышать, понимать, запоминать, цитировать, желать, ах, если бы она только могла представлять, что обладает им, если бы только могла она заключить его в объятья, но слишком сладко и уже не сегодня.

Она сидит на раскладном стуле, прижав обнаженные колени друг к другу, разглядывает блестящие туфли и каждой клеточкой кожи испытывает боли от мозолей на ногах. Ее желание уступило место другим, и это благопристойно, хотя совесть и трубит тревогу — если представлять каждую соперницей, то потускнеет кожа и появятся морщинки. Посмотрите на эту японку, дьяволицу, отплясывает вульгарно, энергично, дергается, извивается, складывается пополам и распрямляется, такому невозможно научиться — с этим надо появиться на свет или никогда не мечтать о лучшем. А эта китаянка, господь свидетель, она даже по-корейски не говорит, толстые ноги, широкий зад, большая грудь, мама, ты? Ей стыдно, она прикусывает язычок, хмурится и делает недовольную гримасу.

Металлический ритм колокольчиков и вибрации сцены, сквозняк из гримерки и угрюмые лица, веселье без улыбки, весна без цветов, лето без солнца, растение без зелени, ее секунды счастья быстро исчерпали себя и обратной дороги нет. Щебетание воробьев и крики ворон, благодарные хлопки в едином порыве, все от чистого сердца и нежными, ухоженными руками, софиты проплывают мимо словно светлячки — и неожиданно гаснут. По ее телу пробегают мурашки, она чувствует холод, одиночество, необъяснимое чувство, которое сдавливает горло и не дает набрать полную грудь воздуха. Ритуал не закончен: вместе с остальными она аккуратно раздевается и складывает свою одежду, смывает макияж, облачается в другую себя и следующие полтора часа смотрит в окно автобуса на безэмоциональный пейзаж Сеула.

День за днем, неделя за неделей. Когда в следующий раз увидит его — может лишь догадываться, но свой урок она выучила хорошо: если записали песню и отсняли видео, то будут и концерты, и выступления в ночных клубах, и выступления перед уважаемыми людьми, и там обязательно будет он в компании господ, и он непременно обратит внимание именно на нее. Ей говорили: один шаг за раз. Ее учили не торопиться, уметь выжидать. Вспышка молнии на долю секунды отражается на лезвии ножниц.

Нога закинута на ногу, кисти расслабленно лежат на коленях, тишина складывается из скромных деталей. Капли воды барабанят по дверце душевой кабины и капли дождя стучатся в окна маленькой комнаты общежития. Свет погашен, и все же комната просматривается прекрасно — мир за стеклом как будто желает проникнуть внутрь и насладиться моментом вместе с ней. Гармония нарушена вульгарно: ванная комната замирает в тишине, шлеп-шлеп-шлеп босыми ногами, сырость проникает в ее ноздри и заполняет сознание запахом цветочного шампуня. Мокрое полотенце падает на кровать рядом и мир за стеклом бросается на него светом, безнадежно, не в силах отнять, присвоить и использовать. 

Лезвие пронзает мягкую плоть, алый океан заполняет пространство вокруг. Она сжимает ножницы двумя руками, замерла, не дышит и ничего перед собой не видит, а напротив — водопад крови. Легкое давление — глубже проникновение, она поскальзывается на крови и с грохотом падает на спину. Человек перед ней застыл на месте и не шевелится. Ее это выводит из себя. Если это животное больше не живет, то почему продолжает существовать, находиться с ней в этой комнате. Ей хочется разорвать ее в клочья, она вскакивает на ноги и ногтями раздирает ей лицо, вгрызается в нее зубами, давится, захлебывается, ее рвёт там же. Сидя в собственной блевотине, замешанной с ее же кровью, визжа от удовольствия и досады, она не останавливается, пока сознание не покидает ее.


***

“Никогда больше не поступай так со мной”, — говорит она, разворачивается и выходит в коридор, дверь бесшумно закрывается за ней как будто повинуясь чужой воле. Каблуки отмеряют равные отрезки пути, шелест юбки ловит каждое посягательство воздуха, ноздри забивает кислый запах ягод. В комнате повисла тишина, Лэйфан ушла и забрала жизнь из четырех хлипких стен на одного восторженного ребенка. “Измена, значит”, — возникла мысль и тут же затерялась в вихре бытовых переживаний.

До чего скучная и предсказуемая жизнь: квадратным человечком перемещается из левого угла в правый и обратно, экран за экраном, сцена за сценой, событие за событием, назойливые уколы совести, внешней среды, ее амбиций и нереализованных желаний, дерзко, резко, тщетно, вниз — трагическое столкновение с реальностью большого острого шипа. Риск подразумевает награду только в случае удачи, а раз ее нет — то не стоит и лезть на рожон. Играй безопасно, не высовывайся, не подставляй себя и других не трогай, насильно мил не станешь, коль рожей не вышел — в зеркало не заглядывай.

Синий человечек скачет по сцене, ладони потеют, зрение напряжено, каждая неудача как нож в сердце, горестно и грустно, а также стыдно и не по себе. Противник, пропасть, смешная поза попадания в переплет, бежим-бежим. Ее сердцебиение постепенно выравнивается и она впадает в некоторое подобие самовнушенного транса, когда мозг будто и вовсе отключен, и человечком управляет кто-то другой, а она лишь наблюдатель и критик. В конце пути не просветление и не милость, а шанс, аллилуйя, шанс заполучить чужое, присвоить, украсть, поиметь, попользоваться.

Ее спасение от одиночества в умении маскировать его скукой. Сразить скуку проще и выгоднее в глазах окружения, так ведь и целая индустрия возведена как раз для благой цели — борись за право оставаться наедине, а если с кем и шептаться, то только с Богом. Нутро разрывает желание, сознание наполняет пустота, конечности ломит от бездействия, жадный взгляд ловит сюжеты пролетающих один за другим дней. Сегодня было хорошо, а завтра будет еще лучше. Сегодня было непросто, но завтра новый день и все разрешится само собой. Сегодня она не та, кем кажется.

Она стоит перед зеркалом, красивая и нарядная, кукла, она обожает себя такой и ненавидит себя другой, а ведь и лягушка была человеком. Она представляет себя деревянным манекеном с ладошками-шариками, болванкой, неодушевленным предметом. Ее не существует под этим, тем и другими платьями. Взмах руки и блестки закружились в воздухе, обмениваются вспышками света с поверхностью зеркала, счастливое мгновение. Она проводит помадой поверх другой, японская, Сю Уэмура, проводит третьей и размышляет. Что докажет, что счастье было? За счастьем всегда следует печаль. Грусть больно жжется, чешется, скребется. 

Она смотрит в отражение и не видит себя — вместо нее стоит человечек с треугольными волосами и квадратными ручками, соединенными тонкими линиями. Его окружение — такой же набор геометрических фигур, сложенных в девушку, и гигантская чернокожая образина. Она вглядывается глубже и происходящее кажется ей неприлично реальным, настолько, что она замечает большую грудь, широкий зад — мама? — воспоминания пронзают несчастную до истерики нестерпимой болью. Дивись мне, дивись мне! Чудовище во мне разрастается!

Нежные тона розовато-бежевого окружения, мягкие кресла и стеклянные столы, все одеты одинаково и в движениях отзываются на желания кукловода. Тошнотворный водоворот тел в объективе, а ведь мысленно она далеко-далеко отсюда взлетает высоко-высоко в небо и парит над картой мира, простой и понятной, без разметок и без указателей, приземлись на любую точку, может, что и найдешь, только в лесу осторожнее с путешествиями — там ветки трясутся под весом ниндзя. Вымышленный мир в ее распоряжении и так было всегда, и он ничем и никак не ограничен, глаза можно не закрывать. Кожа и глаза впитали синее сияние выпуклого телевизора, пальцы неосознанно сжимают крошечные, сейчас вспомни — чуть ли не детские средства осуществления мечтаний, затеряться в перечисленном и не испытывать иных желаний — благо.

Круг, другой, вращение, танец дервишей. Девять девушек повторяют движения друг друга, нарочно утаивая кто из них первая в списке, а кто плетется в конце.

Кто среди них главная героиня — так и не скажешь.